ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Остановка в пустыне
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Остановка в пустыне

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН Остановка в пустыне

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Остановка в пустыне

НАСТРОЙКИ.

Необходима регистрация

Необходима регистрация

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 78

Остановка в пустыне

. Men mast endure

Their going hence, even their coming hither:

Ripeness is all.

King Lear, Act V, Scene 2

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необъяснимой среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из Александровского сада, ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий, над головой своих любимых, у ног прохожих. Плывет в тоске необъяснимой пчелиный хор сомнамбул, пьяниц. В ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и выезжает на Ордынку такси с больными седоками, и мертвецы стоят в обнимку с особняками. Плывет в тоске необъяснимой певец печальный по столице, стоит у лавки керосинной печальный дворник круглолицый, спешит по улице невзрачной любовник старый и красивый. Полночный поезд новобрачный плывет в тоске необъяснимой. Плывет во мгле замоскворецкой, пловец в несчастие случайный, блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной, и от любви до невеселья под Новый Год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не объясняя. Плывет в глазах холодный вечер, дрожат снежинки на вагоне, морозный ветер, бледный ветер обтянет красные ладони, и льется мед огней вечерних, и пахнет сладкою халвою; ночной пирог несет сочельник над головою. Твой Новый Год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.

Большая элегия Джону Донну

Джон Донн уснул, уснуло все вокруг.

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 78

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Источник

Бродский — Я обнял эти плечи (чит. автор)

При жизни Иосифу Бродскому редко удавалось прочитать беспристрастное слово о своем творчестве – судьба бросала слишком яркий отсвет на его тексты. В «самиздате», в эмигрантских изданиях, а с началом «перестройки» и в России появилось несколько весьма интересных статей, но осмысление творчества Бродского в целом – дело будущего…и весьма сложное дело. Его ироническая, насквозь противоречивая поэзия не укладывается ни в какие концепции.

В зрелые годы Бродский не любил разговоров о своем творчестве. И вообще о литературе. В его системе ценностей жизнь важнее литературы. При этом он не видел в жизни ничего, «кроме отчаяния, неврастении и страха смерти». Кроме страдания и сострадания.
Но стихи Бродского спорят с автором: есть, есть кое-что, кроме отчаяния и неврастении…
Даже самые мрачные и холодные тексты Бродского очень утешительны. Об одиночестве, отчаянии и безысходности он говорит с таким жаром, какого не достигал ни один его современник в стихах о счастливой любви и братском соединении с людьми.

Иосиф Бродский
«Я обнял эти плечи и взглянул. »

Я обнял эти плечи и взглянул
на то, что оказалось за спиною,
и увидал, что выдвинутый стул
сливался с освещенною стеною.
Был в лампочке повышенный накал,
невыгодный для мебели истертой,
и потому диван в углу сверкал
коричневою кожей, словно желтой.
Стол пустовал. Поблескивал паркет.
Темнела печка. В раме запыленной
застыл пейзаж. И лишь один буфет
казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,
и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.
И если призрак здесь когда-то жил,
то он покинул этот дом. Покинул.

Бродский Иосиф Александрович (24 мая 1940, Ленинград — 28 января 1996, Нью-Йорк), русский поэт, прозаик, эссеист, переводчик, автор пьес; писал также на английском языке. В 1972 эмигрировал в США. В стихах (сборники «Остановка в пустыне», 1967, «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», оба 1972, «Урания», 1987) осмысление мира как единого метафизического и культурного целого. Отличительные черты стиля — жёсткость и скрытая патетика, ирония и надлом (ранний Бродский), медитативность, реализуемая через обращение к усложнённым ассоциативным образам, культурным реминисценциям (иногда приводящее к герметичности поэтического пространства). Эссе, рассказы, пьесы, переводы. Нобелевская премия (1987), кавалер ордена Почётного легиона (1987), обладатель Оксфордской премии Honori Causa.

Источник



Стул сливается с освещенной стеною

Новые стансы к Августе

Hовые стансы к Августе

(Стихи к М. Б. , 1961-1982)

Я обнял эти плечи и взглянул на то, что оказалось за спиною, и увидал, что выдвинутый стул сливался с освещенною стеною. Был в лампочке повышенный накал, невыгодный для мебели истертой, и потому диван в углу сверкал коричневою кожей, словно желтой. Стол пустовал, поблескивал паркет, темнела печка, в раме запыленной застыл пейзаж, и лишь один буфет казался мне тогда одушевленным. Но мотылек по комнате кружил, и он мой взгляд с недвижимости сдвинул. И если призрак здесь когда-то жил, то он покинул этот дом. Покинул.

«пролитую слезу из будущего привезу, вставлю ее в колечко. Будешь глядеть одна, надевай его на безымянный, конечно.»

«Ах, у других мужья, перстеньки из рыжья, серьги из перламутра. А у меня — слеза, жидкая бирюза, просыхает под утро.»

«Носи перстенек, пока виден издалека; потом другой подберется. А надоест хранить, будет что уронить ночью на дно колодца.»

в брюхе дугласа ночью скитался меж туч и на звезды глядел, и в кармане моем заблудившийся ключ все звенел не у дел, и по сетке скакал надо мной виноград, акробат от тоски; был далек от меня мой родной ленинград,

и все ближе — пески.

Бессеребряной сталью мерцало крыло, приближаясь к луне, и чучмека в папахе рвало, и текло это под ноги мне. Бился льдинкой в стакане мой мозг в забытьи: над одною шестой в небо ввинчивал с грохотом нимбы свои двухголовый святой.

Читайте также:  Как получить круглые углы в квартире

Я бежал от судьбы, из-под низких небес, от распластанных дней, из квартир, где я умер и где я воскрес из чужих простыней; от сжимавших рассудок махровым венцом откровений, от рук, припадал я к которым и выпал лицом из которых на юг.

Счастье этой земли, что взаправду кругла, что зрачок не берет из угла, куда загнан, свободы угла, но и наоборот; что в кошачьем мешке у пространства хитро прогрызаешь дыру, чтобы слез европейских сушить серебро на азийском ветру.

Что на свете — верней, на огромной вельми, на одной из шести что мне делать еще, как не хлопать дверьми да ключами трясти! Ибо вправду честней, чем делить наш ничей круглый мир на двоих, променять всю безрадостность дней и ночей на безадресность их.

Дуй же в крылья мои не за совесть и страх, но за совесть и стыд. Захлебнусь ли в песках, разобьюсь ли в горах или бог пощадит все едино, как сбившийся в строчку петит смертной памяти для: мегалополис туч гражданина ль почтит, отщепенца ль — земля.

Но, услышишь, когда не найдешь меня ты днем при свете огня, как в быково на старте грохочут винты: это — помнят меня зеркала всех радаров, прожекторов, лик мой хранящих внутри; и — внехрамовый хор — из динамика крик грянет медью: смотри! Там летит человек! Не грусти! Улыбнись! Он таращится вниз и сжимает в руке виноградную кисть, словно бог дионис.

В твоих часах не только ход, но тишь. Притом, их путь лишен подобья круга. Так в ходиках: не только кот, но мышь; они живут, должно быть, друг для друга. Дрожат, скребутся, путаются в днях, но их возня, грызня и неизбывность почти что незаметна в деревнях, где вообще в домах роится живность. Там каждый час стирается в уме, и лет былых бесплотные фигуры теряются — особенно к зиме, когда в сенях толпятся козы, овцы, куры.

Ты — ветер, дружок. Я — твой лес. Я трясу листвой, из»еденною весьма гусеницею письма. Чем яростнее борей, тем листья эти белей. И божество зимы просит у них взаймы.

Что ветру говорят кусты, листом бедны? Их речи, видимо, просты, но нам темны. Перекрывая лязг ведра, скрипящий стул «сегодня ты сильней. Вчера ты меньше дул.» А ветер им — «грядет зима!» «О, не губи.» А может быть — схожу с ума!» «Люби! Люби!» И в сумерках колотит дрожь мой мезонин.

Их диалог не разберешь, пока один.

Черные города, воображенья грязь. Сдавленное «когда», выплюнутое «вчерась», карканье воронка, камерный айболит, вдавливанье позвонка в стираный неолит.

— Вот что нас ждет, дружок, до скончанья времен, вот в чем твой сапожок чавкать приговорен, также как мой штиблет, хоть и не нов на вид. Гончую этот след не воодушевит.

Вот оттого нога, возраст подметки для, и не спешит в бега, хоть велика земля. Так что через плечо виден беды рельеф, где белеет еще лампочка, перегорев.

Впрочем, итог разрух с фениксом схожий смрад. Счастье — суть роскошь двух; горе — есть демократ. Что для слезы — впервой, то — лебеда росе. Вдохновлены травой, мы делаемся, как все.

То-то идут домой вдоль большака столбы в этом, дружок, прямой виден расчет судьбы, чтобы не только бог, ночь сотворивший с днем, слиться с пейзажем мог и раствориться в нем.

мир одеял разрушен сном. Но в чем-то напряженном взоре маячит в сумраке ночном окном разрезанное море. Висит в кустах аэростат. Две лодки тонут в разговорах, что туфли в комнате блестят, но устрицам не давят створок.

Подушку обхватив, рука сползает по столбам отвесным, вторгаясь в эти облака своим косноязычным жестом. О камень порванный чулок, изогнутый впотьмах, как лебедь, раструбом смотрит в потолок, как будто почерневший невод.

Два моря с помощью стены, при помощи неясной мысли, здесь как-то разделены, что сети в темноте повисли пустыми в этой глубине, но все же ожидают всплытья от пущеной сквозь крест в окне, связующей их обе, нити.

Звезда желтеет на волне, маячат неподвижно лодки. Лишь крест вращается в окне подобием простой лебедки. К поверхности из двух пустот два невода ползут отвесно, надеясь: крест перенесет и опустит в другое место.

Так тихо, так не слышно слов, что кажется окну пустому: надежда на большой улов сильней, чем неподвижность дома. И вот уж в темноте ночной окну с его сияньем лунным две грядки кажутся волной, а куст перед крыльцом — буруном.

И дом недвижен, и забор во тьму ныряет поплавками, и воткнутый в крыльцо топор один следит за топляками. Часы стрекочут. Вдалеке ворчаньем заглушает катер, как давит устрицы в песке ногой бесплотный наблюдатель.

Два глаза источают крик. Лишь веки, издавая шорох, во мраке защищают их собою наподобье створок. Как долго эту боль топить, захлестывать моторной речью, чтоб дать ей оспой проступить на теплой белизне предплечья?

Как долго? До утра? Едва ль. И ветер паутину гонит, из веток шевеля вуаль, где глаз аэростата тонет. Сеть выбрана; в кустах уход свистком предупреждает кражу. И молча замирает тот, кто бродит в темноте по пляжу.

Ветер оставил лес и взлетел до небес, оттолкнув облака и белизну потолка.

И, как смерть холодна, роща стоит одна, без стремленья вослед, без особых примет.

Читайте также:  Дом с окнами вместо стен

Ломтик медового месяца

не забывай никогда, как хлещет в пристань вода, и как воздух упруг как спасительный круг.

А рядом — чайки галдят, и яхты в небо глядят, и тучи вверху летят, словно стая утят.

Пусть же в сердце твоем, как рыба, бьется живьем и трепещет обрывок нашей жизни вдвоем.

Пусть слышится устриц хруст, пусть топорщится куст. И пусть тебе помогает страсть, достигшая уст,

понять — без помощи слов как пена морских валов, достигая земли, рождает гребни вдали.

Из «старых английских песен»

Заспорят ночью мать с отцом. И фразы их с глухим концом велят, не открывая глаз, застыть к стене лицом.

Рыдает мать, отец молчит. И козодой во тьме кричит. Часы над головой стучат, и в голове — стучит.

Их разговор бросает в дрожь не оттого, что слышишь ложь, а потому, что — их дитя ты сам на них похож:

молчишь, как он (вздохнуть нельзя), как у нее, ползет слеза. «Разбудишь сына.» — «Нет, он спит.» Лежит, раскрыв глаза!

И слушать грех, и грех прервать. Не громче, чем скрипит кровать, в ночную пору то звучит, что нужно им и нам скрывать.

Источник

Анализ стихотворения Бродского “Я обнял эти плечи и взглянул. ”

К аждое стихотворение, в том числе и стихотворение Бродского “Я обнял эти плечи и взглянул. ”, — цепь загадок, ответы на которые каждый читатель находит самостоятельно, и общий смысл текста складывается именно из этих ответов, поэтому так многочисленны интерпретации каждого стихотворения. Толкование стихотворения “Я обнял эти плечи и взглянул. ” тоже зависит от того, каким образом понимаются ключевые слова и фразы, которые вызывают наибольшее затруднение. Почему сразу в первой строке (рядом с героем) появляются “эти (здесь и далее курсив мой. — О.П.) плечи” (хотя читателю, разумеется, совершенно неизвестно, чьи это плечи)? Почему большую часть стихотворения занимает описание вещного мира дома, в котором обитает герой? Почему одушевлён буфет, и что значит слово “тогда”? Наконец, что это за призрак, покинувший дом? Но для того чтобы найти ответы на эти вопросы, нужно взглянуть на то, что более понятно, на то, как сделано это стихотворение.

Стихотворение условно можно разделить на три части (вообще, несмотря на то, что в стихотворении нет строфического деления, оно очень чётко делится на четыре четверостишия с перекрёстной рифмовкой и чередованием мужских и женских рифм). С одной стороны, оно имеет кольцевую композицию: живые образы появляются в начале стихотворения (первые три строки: лирический герой, а также “эти плечи” — по-видимому, так, с помощью синекдохи, вводится женский образ) и в конце (последние шесть строк: опять лирическое “я”, “одушевлённый буфет”, мотылёк и призрак); в середине же, то есть в большей части стихотворения, рисуется картина вещного мира (мёртвого), при этом создаётся впечатление, будто героя нет внутри этой картины, хотя всё в стихотворении мы видим именно его глазами; и только в конце описания, в последней строке третьего четверостишия, вновь появляется “я”: “. казался мне тогда одушевлённым”. Кольцо образуют такие повторы в начале и в конце, как “взглянул” (первая строка) и “взгляд” (четырнадцатая), “выдвинутый стул” (третья) и “сдвинул” (третья с конца).

С другой стороны, очевидно, что стихотворение движется от начала к концу, и наибольшую значимость имеет последнее четверостишие, особенно последние две строки, которые звучат, как главный вывод. Действительно, четвёртое четверостишие настойчиво выделяется автором стихотворения всевозможными способами. Во-первых, ритмическим курсивом: тогда как первые строки трёх первых четверостиший имеют сверхсхемное ударение на первом слоге (начала новых предложений: “Я. ”, “Был. ” и “Стол. ”), последнее его не имеет; кроме того, последние две строки явно подчёркнуты тем, что имеют полноударную форму (всего в стихотворении три таких строки — из шестнадцати). Во-вторых, конец стихотворения выделен синтаксически: каждое из первых трёх четверостиший представляет собой отдельное предложение, самые сильные синтаксические паузы (точки) находятся в конце четверостиший, но последнее четверостишие содержит в себе три предложения, причём одна из сильнейших синтаксических пауз находится в середине последней строки, подчёркивая её. Помимо этого, и анжамбеманы, и параллелизмы отсутствуют только в последних четырёх строках. В-третьих, если первые четверостишия начинаются с главных членов предложения (два подлежащих и одно сказуемое), то последнее — с союза противительного, противопоставляющего четвёртое четверостишие предыдущим. В-четвёртых, ярко выражен рифмический курсив последних четырёх строк: все рифмы глагольные — почти все сказуемые вынесены в концы стихов. Наконец, в финале стихотворения появляется сильнейший повтор: “. то он покинул этот дом. Покинул”, в котором повторяемое слово выносится в отдельное (кратчайшее) предложение. Таким образом, мы видим нарастание динамики к концу стихотворения “Я обнял эти плечи и взглянул. ”: ритм становится чётче, предложения укорачиваются, глаголы специально выделяются. Чем это можно объяснить?

Мне кажется, что это как раз тесно связано с делением на живое и мёртвое в стихотворении Бродского (об этом уже было упомянуто выше). Душевный мир лирического героя противопоставлен вещному. Одна из основных тем в “Я обнял эти плечи и взглянул. ” — столкновение движения живого (ярче всего проявляется в финале) и неподвижности мёртвого. Вещный мир статичен, большинство глаголов выполняют описательную функцию (их можно назвать “глаголами не-действия”: стул “сливался”, “был” накал, диван “сверкал”, стол “пустовал”, “поблёскивал” паркет, “темнела” печка, “застыл” пейзаж, буфет “казался”). “Глаголы действия” появляются в начале и в конце (я “обнял”, “взглянул”, “оказалось”, “увидал”; мотылёк “кружил”, “сдвинул”, призрак “покинул”). Различие подчёркивается и временами этих глаголов: “не-действие” обозначается имперфектом (кроме “застыл”, но движение исключается смыслом этого слова), “действие” — перфектом (кроме “кружил”, но неподвижность опять же исключается по смыслу). Кроме того, в описаниях вещного мира много определений (прилагательных и причастий), что тоже помогает создать впечатление отсутствия движения, тогда как в самом начале и в конце стихотворения они вообще отсутствуют. В центральной части стихотворения изображена “недвижимость”; интересно, что слово это можно понимать по-разному: как нечто противоположное движению (не зря рядом сталкиваются однокоренные, но с противоположным смыслом слова: “с недвижимости сдвинул”, а “выдвинутый стул” тоже являет собой образец недвижимости) или как недвижимое имущество, тогда появляется и оттенок презрения к вещному миру (эту интонацию можно поймать и раньше: накал “невыгоден” для мебели). Предметы обстановки мертвы, за исключением, возможно, буфета (и то он только “казался” одушевлённым). Цвета блёклые, желтовато-коричневые, свет — тоже неживой, от электрической лампочки (то есть вещи), странно воздействующий на интерьер: одно чётко видно, оно “сверкает” и “поблёскивает”; другое расплывается — стул “сливается” со стеною (случайно ли только в описаниях обстановки есть неточные рифмы?); третье кажется иным, чем есть на самом деле (“коричневая кожа” превращается в “жёлтую”); “повышенный накал” (по сравнению с обычным, по-видимому) обнажает неприглядность нежилого помещения: “истёртую” мебель, пустующий стол, “запылённую” раму. Взгляд героя застывает на этой картине (а мы, несомненно, видим картину-интерьер, для которой не хватает только рамы), как застыл “в раме запылённой” пейзаж.

Читайте также:  Двп для стен комнаты

Замкнутое пространство комнаты (“дома”) герой покидает, создаётся впечатление, что он стоит на пороге (за которым — другой мир), а взгляд его — последняя дань тому месту, где он провёл много времени. Вещный мир комнаты на наших глазах перемещается “за спину героя” и одновременно в его прошлое (хотя внутри его не движется ничего, в том числе и время), и, несмотря ни на что, он всё ещё обладает странной, почти мистической, притягательностью для героя: интерьер как бы затягивает его взгляд, и только мотылёк помогает этот взгляд сдвинуть. По-видимому, когда-то вещный мир казался ему совсем иным, возможно, он даже был живым (как иначе тогда объяснить слова “застыл пейзаж” — а какой картина может быть ещё, как не застывшей?), след этого остался в восприятии буфета как “одушевлённого”. Тогда последние строки можно толковать следующим образом: дом когда-то оживлял призрак (на союз “если” здесь можно не обращать внимания, поскольку неуверенность интонации снимается повтором слова “покинул”, а также тем, что автор использовал многочисленные приёмы, чтобы выделить последние строки), но теперь взгляд героя говорит ему, что призрака, одушевляющего всё, здесь больше нет, и герой сам готов покинуть этот дом вслед за ним. Последние строки — вывод, который делает герой, оглядев свой дом. Однако финал стихотворения можно понимать и в другом ключе: эти слова герой говорит о себе, то есть строки: “И если призрак здесь когда-то жил, // то он покинул этот дом. Покинул” — означают: “И если я здесь когда-то жил, то теперь я больше не принадлежу этому месту” (как я уже говорила, внутри вещного мира время не идёт, поэтому становится неважно, когда именно, — для героя это время уже кончилось); сам герой, живя в вещном, вещественном мире, был призрачным и, возможно, неодушевлённым (он застывает, как вещь), но, уходя в другой мир, он обретает реальность. В стихотворении нет ни одного глагола в настоящем или будущем времени, герой сам как бы ещё обращён в прошлое (куда уходит покидаемый им дом), но ясно, что за порогом дома его ждёт будущее.

Ещё одно слово, которое может изменить толкование финала стихотворения, — “тогда”. С одной стороны, “тогда” может обозначать конкретно тот момент, когда герой взглянул на буфет, показавшийся ему “одушевлённым”, а в следующий миг, когда взгляд героя был сдвинут мотыльком, он перестал казаться ему таковым, как и всё другое в комнате. Но мне кажется, что герой как бы смотрит из будущего на себя в прошлом (“. буфет // казался мне тогда одушевлённым”; но теперь уже не кажется). Последние же два предложения можно воспринимать именно как заключение, сделанное героем уже позже, из всего того, что описано в стихотворении, комментарий к случившемуся с ним в прошлом, а не ощущения самого героя, покидающего дом.

П равда, в стихотворении “Я обнял эти плечи и взглянул. ” всё равно остаётся загадка: ещё один очень значимый образ здесь — загадочная героиня. Несмотря на то, что присутствие женщины обозначено в первой (что само по себе немаловажно) строке, создаётся впечатление, будто её нет, и это неудивительно, ведь она упоминается всего лишь один раз (и то мы видим только её плечи). Кажется странным, что, так подробно описывая интерьер и замечая все мелочи (вплоть до “повышенного накала” в лампочке и “рамы запылённой”), лирический герой оставляет образ героини полностью нераскрытым; скорее всего, это сознательная фигура умолчания. Нам ничего не известно о ней (является ли эта женщина причиной, побудившей лирического героя оставить дом, или, возможно, она и сама обитала в нём?), и это сделано умышленно: герой демонстративно говорит “эти плечи”, как будто настолько очевидно, чьи плечи, что разъяснения не нужны. Женский образ, несомненно, важен в этом стихотворении, которое является первым в книге стихов “Новые стансы к Августе”, посвящённой М.Б. (“Стихи к М.Б. 1962–1982”).

Источник

Adblock
detector